Русофобия в культуре

Культурная русофобия – это не только злобные, тупые, немытые русские в голивудском кино.

Прежде и ярче всего русофобия проявляется в западной интерпретации истории. Искажение отельных исторических событий, их последовательности, предвзято составленная хронология, ложная интерпретация исторической логики и смысла исторических процессов, – чего стоит один только «Исторический материализм» марксистов или западно-европейские представления об истории, как истории прогресса, выводящего человечество из мрака средневековья в светлое будущее! – вот инструментарий русофобии в реконструкции и интерпретации истории.

Стоит заметить, что «мрачного средневековья» нигде, кроме Западной Европы никогда не наблюдалось. Именно в то время, когда Западная Европа погружалась в состояние дикости и беззакония, в то самое западноевропейское «мрачное средневековье» из-за непрестанной всеобщей междоусобицы после того, как в Риме был свергнут варварами последний император – римлянин, в Византии вводились первые элементы антимонопольного законодательства и был открыт первый в мире университет.

Мы все закончили российскую школу. Россия – наследница Византии. Что нам рассказывали в школе об истории Византии? Кроме «Византийского коварства» не припоминаю ничего. Это западно-европейский штамп. Для человека Запада Византии как-бы никогда не существовало. Что-то коварное, хитрое, непонятное, вечно плело интриги на обочине мира. На самом деле на обочине мира тогда находился именно Запад, а сегодня Запад совершенно подчинён тьмой.

Отказавшись от идеи «Россия – Третий Рим», мы оказались в духовной, культурной и интеллектуальной зависимости от Западной Европы. Мы безропотно приняли западно-европейскую хронологию, западно-европейскую концепцию истории, большевики даже ввели в России Григорианский календарь.

Вне исторического контекста, смыслы, описывающие настоящее, не доступны принципиально. Изменяя прошлое, Вы искажаете осмысление и восприятие настоящего и, соответственно, по своей воле меняете будущее. Потому история – важнейшая составляющая образования.

После революции и до сих пор курс истории в российской школе – есть курс самой изощрённой русофобии. История России преподаётся, как история постоянного и в сущности безуспешного заимствования Россией всевозможных достижений Запада, как некая тупиковая ветвь мировой истории, как история народа-неудачника, который никак не может стать, наконец, полноценным европейцем. (Разумеется, за исключением советского периода, – революция большевиков подаётся как гигантский скачок из тьмы отсталости и мракобесия в самое просвещённое и прогрессивное будущее, – в сущности повторяя историю западно-европейского прогресса из мрачного средневековья в светлое либерально-демократическое и капиталистическое настоящее.)

Вся система советского и затем российского образования – есть единая, комплексная система обучения российских детей русофобии. Материализм, марксизм, дарвинизм, либерализм, всевозможные небылицы, давно опровергнутые наукой – до сих пор есть основа и сущность образовательных программ – и в средней, и в высшей российской школе.

Что такое культура? Культура есть неформализованные представления нации о добре и зле, об Истине и лжи. Эти представления проистекают из религии и воплощаются в искусстве, литературе, архитектуре, музыке, в быту, в обычаях, в государственном устройстве, в государственных законах. Культура – это то, что отличает человека от животного. Маугли, выросший вне культуры, навсегда останется животным. Культура – это крепость, которая защищает человечество от растворения в животно-растительном царстве.

Современное человечество огородило эту крепость рвом и глухой стеной материальной цивилизации. Лишенное свободного дыхания жизни человечество задыхается в замкнутом искусственном пространстве; цивилизация утрачивает красоту. Утрачивая красоту, цивилизация утрачивает смысл. Ибо здесь выгода неизменно предпочитается истине.

Цивилизация выгоды и наслаждений, цивилизация насилия и лжи становится всё более и более безжизненной, лишенной любви, лишается духа, истины и красоты; искусство превращается в примитивный суррогат этой низменной, нелепой, материальной цивилизации; культура угасает. Утратив связь с природой, отвергнув «вечные ценности», человечество не в силах более поддерживать и развивать культуру. Человечество упрощается. Единственная иерархия – иерархия выгоды. Единственная религия – религия денег. Единственное искусство – искусство зарабатывать деньги.

«Человек есть то, во что он верит.»

А. П. Чехов.

Человек есть то, что усвоено им от своей национальной культуры. Культура – исключительно национальна. Интернациональной может быть только антикультура. Например, всеобщее цифровое рабство невозможно в лоне какой-либо национальной культуры, – только в рамках антикультуры.

Интернациональную культуру прививали в России большевики, – и это одна из самых утончённых форм русофобии. Советская культура – есть антикультура, подобно культуре «плавильного котла», которая насаждается в Соединённых Штатах Америки, а сегодня уже и в Евросоюзе. И в СССР, и в США, и в Евросоюзе все эти непрестанные систематические усилия насадить некую наднациональную, секулярную, универсальную, общечеловеческую культуру привели только к чудовищной деградации национальных культур. Что и было подлинной целью западных элит, – «Средний европеец как идеал и орудие всемирного разрушения.» Константин Леонтьев.

Библия особо подчёркивает, что есть две культуры. Есть культура, исходящая от Бога – Бог учит Ноя строить ковчег спасения – прообраз будущей Церкви Христа, Бог учит Моисея, как строить скинию, Бог заключает с человеком Заветы и даёт заповеди, Бог нисходит на землю и восходит на крест, открывая человеку путь в Царствие Небесное, Бог даёт таинства, открывает Истину, даёт жизнь и благодать. А есть культура от Каина и Вавилона – культура тьмы, противления, растления и смерти.

«Красота есть блеск Истины», – писал Елифас Леви. «Если ты поэт, ты создаешь красоту.» А не «просто какие-то очень увлекательные синтаксические фокусы…» – писал Джером Д. Селинджер.

«Мрак есть безвидное, невещественное и нетелесное устроение, содержащее небесное ведение сущих. Оказавшийся внутри этого устроения, словно другой Моисей, постигает [своей] смертной природой Незримое. Благодаря этому он, запечатлев в самом себе красоту божественных добродетелей и уподобившись картине, точно передающей красоту Первообраза, спускается вниз, предоставляя себя в распоряжение тех, кто желает подражать [горней] добродетели, и являя человеколюбивую и благожелательную [сущность] благодати, которой он сопричаствует.»

Преподобный Максим Исповедник.

Искусство – есть искусство прекрасного, выражающее высшую красоту мироздания. Красоту добродетели высших уровней иерархии бытия и сознания, – настолько высших, насколько это доступно гению творца. В этом смысл и сущность подлинного искусства. Подлинный творец «запечатлев в самом себе красоту божественных добродетелей и уподобившись картине, точно передающей красоту Первообраза, спускается вниз…» и передаёт эту красоту средствами своего искусства людям. Будь то музыка, живопись, поэзия, литература или архитектура.

Воля к творчеству порождает этическую ответственность творца. «Там где процветает опера, процветает всё!» – так можно перефразировать древнекитайское поучение императорам о необходимости охранять чистоту музыкальной гармонии, как непременном условии процветания государства. Ибо всякое разложение государства начинается с искажения красоты, с разложения традиционных ценностей нации. Разложение этического приводит к разложению эстетического. Но и разложение эстетического неизбежно ведёт к разложению этического. После чего разлагается всё.

Красоте жертвенности, мудрости и любви, красоте силы и милосердия противостоит безобразие алчности, глупости и невежества, тщеславия, бессилия и зависти.

Настоящий художник, творец – пророк, священнослужитель. Или поэт. Или воин. А если этого ничего нет – просто инсталлятор. Ибо бессилие воли – есть выражение отсутствия веры, отсутствие настоящей любви.

Что привлекает нас, например, в музыке или живописи? – Интуиция, прозрение, томление, мольба, молитва и восторг, постижение сокровенного, постижение любви, постижение жизни. Постижение красоты. Совершенная живопись, должна быть подобна совершённой женщине: там тайна, нежность, подлинность, сокровенная глубина, красота истины и очарование бытия. Искусство – есть утверждение Славы. Славы Господа, Славы Творца, Славы Творения.

Если нет дерзновения, нет веры, нет устремления к истине, не может быть красоты. Не может быть ничего подлинного. Тогда – имитация. Подделка. И не красоты даже, не истины, но имитация загадочного и непостижимого разума автора. Имитация творчества, всегда впрочем совершенно безжизненная, скучная, убогая, требующая огромного количества критиков и знатоков торгующих этой дрянью, чтобы уже совместно, кивая друг на друга, выдать эти беспомощные поделки и «синтаксические фокусы» за настоящее искусство. Тогда творческая немощь и трусость прикрываются эпатажем, безверие – наглостью, дерзновение постижения подменяется дерзостью порока, красота истины – ничтожеством пошлости и безобразием непотребства. Вместо дерзновения пламенеющего духа – голый расчет.

И что же? Прогресс породил новое искусство – искусство безобразного. Искусство, насквозь пронизанное духом Каина и духом Вавилона. Искусство, лишённое всякого смысла. Искусство противления, разложения, бессмысленности и порока.

Всегда в центре искусства был человек. В Византии не писали пейзажей, – смальта и краски были слишком дороги. История мироздания творится внутри человека, а не во вне. Внутри человека сатана борется с Богом за души человеческие – в иерархии бытия и сознания мироздания, не во вне. Во вне мы видим только видимые символы того невидимого, что творится внутри человеков – конечные результаты этой борьбы. Человек несёт в себе образ Божий.

Вскоре после открытия прямой перспективы, живопись утрачивает своё важнейшее качество – декоративность. Возникает станковая живопись, эмансипированная от интерьера. Живопись становится функционально бессмысленной и бесполезной. Она уже не может ничего украшать, не может придавать интерьерам смысл. Художники с небывалым прежде воодушевлением начинают изображать плоть, а не душу – волшебство прямой перспективы! Плоть, особенно обнажённая, выставляемая публично, привлекательно сама по себе, и одновременно, как символ новой свободы – свободы Возрождения. Фокус изображения в искусстве смещается от внутреннего к внешнему, от души к телу. От сокровенного к поверхностному, бессмысленному и пустому. Впрочем, фотографически точно изображённая на полотнах плоть человеческая быстро надоедает. Наступает эпоха психологизма. Живопись пытается вернуть себе осмысленность. Но психология и красота духа – совершенно различные вещи. Декоративность вернуть не удаётся. Предметом искусства становится изображение человеческих страстей. К середине XIX века наступает эпоха модерна, а за ним – авангарда.

Модернизм – есть окончательный отказ от веры, опора исключительно на собственный человеческий разум. Наступает эпоха «самовыражения». Но если свет, который в тебе, – тьма, то что ты будешь выражать, когда начнёшь самовыражаться?!

Возникает импрессионизм. Человек исчезает, становится скорее намёком на человека, чем человеком. Его контуры намеренно искажаются, размываются, передаются буквально несколькими мазками. Мир становится зыбким, нереальным, изменчивым, – реально только мимолётное внешнее впечатление, «запечатленное в душе художника». Но и импрессионизм быстро приедается. Прогресс требует новизны. Платят и почитают гениями только за новизну. На смену импрессионизму приходит авангард.

Авангард полон надежды открыть точные законы красоты, подобно тому, как были открыты законы электродинамики или тяготения. – Как будто существует некая абстрактная красота, автономная от Бога, независимая от души человеческой, существующая вне иерархии добродетелей. Живопись стремится к минимализму, она как бы возвращается к иконе, но это не икона, это – антиикона.

«Как будто битого стекла наелся», – отзывался о работе Пикассо «Женщина с веером» русский меценат и коллекционер Сергей Щукин.

Пикассо Пабло "Женщина с веером"

«Тог­да я на­чал гля­деть на нее доль­ше, у ме­ня бы­ло такое ощу­щение, точ­но я наб­рал в рот кус­ки би­того стек­ла. И вместе с тем я стал смот­реть на неё не толь­ко при обе­де, но и в дру­гое вре­мя…

И вот в один день я ужас­нулся. Я по­чувс­тво­вал в кар­ти­не, нес­мотря на то, что она бы­ла бес­сю­жет­ная, же­лез­ный стер­жень, твер­дость, силу… Я ужас­нулся, так как все остальные кар­ти­ны мо­ей га­лереи вдруг ста­ли мне ка­зать­ся без стер­жня, точ­но сделанны­ми из во­ды, и, что са­мое страш­ное, мне не хо­телось боль­ше ви­деть их, они ста­ли для ме­ня не­ин­те­рес­ны и бес­смыс­ленны. Мне ста­ло с ни­ми скуч­но.»

С. И. Щукин.

Но вскоре наскучил и авангарда. С середины XX века наступает новое «новое» – постмодернизм. Что это такое? Никто не знает. Это – не авангард, не модернизм. Это то – что после.

Постмодерн в существе своём выражает собою разочарование в модернизме, вызванное совершенным разуверением в силе человеческого разума. Наступает эпоха интерпретаций.

Всё высшее интерпретируется как низшее. Ниже пояса. Всё чистое, как грязное. Любви нет, это только движение соков в утробе. Инстинкт. Утверждается, что зло и добро, красота и безобразие, святость и порок относительны и равноправны. Постмодернизм – есть прямое следствие «культурной революции».

Начинается разоблачение культуры. Культура – нечто наносное, не подлинное, надуманное христианами, чтобы сокрыть свою ничтожность. «Вы такие же, как мы,» – истерично доказывают христианам каиниты, верующим – неверующие. Истина в том, что человек – животное. Христианин он, или коммунист, или либерал. Если очистить человека от лоска культуры, обнаруживается жалкое голенькое , хитрое и коварное животное – вот главный лозунг постмодернизма и культурной революции. (Да. Вне культуры, вне религии человек есть именно такое животное.)

«Автор пьесы (оперы) – драматург (композитор), автор спектакля – режиссёр.» Под таким лозунгом является миру «режопера». Появляется поколение творцов-мародёров. Творец-мародёр не пишет пьес. Или опер. «Всё уже написано». Главное – интерпретация. Берём Шекспира, Пушкина, Чайковского. Начинаем интерпретировать. Вы думали, это о духе? – нет, это о похоти. Вы думали, это о чести?! – нет это о подлости. Вы думали, это о верности? – нет это о коварстве. Героев нет. Доблести нет. Верности нет. Есть только ничтожество, пищевые цепи и похоть. – Искусство дряни. Искусство, порождаемое безумным разумом-тьмой, лишённым божественного Света Истины и любви, жизни и благодати, справедливости и милосердия.

И, конечно, полна русофобии вся эта самодеятельная немецкая и французская философия – от сомнений в способности разума воспринимать реальность Иммануила Канта до экзистенциализма Альбера Камю и Жана Поль Сартра. Я уже не говорю об убожестве и какой-то бесконечной узколобости марксизма, в котором кроме зависти, хитрости и злобы нет вообще ничего – почти буддийская пустота.

В XIX веке возникает новое учение – психология. Психология – есть лженаука, обслуживающая интересы секулярной идеологии. Утверждающая, что духа нет, сердца – тоже, человек – животное . Утверждается, что дух – есть только лицемерное требования общественного благополучия, облечённые в форму мифов, религий, притч, норм нравственности, ложных и искусственных представлений о доброе и зле, сформулированных христианами в законах и уголовном праве. То, что христианство считает пороком – ложь, коварство, хитрость, жадность, гордость, похоть, жажда власти, – есть на самом деле конкурентные преимущества человеческого вида, благодаря которым человек смог подняться на вершину пищевых цепей и добился определенного господства над природой. Вот этот конфликт между интересами индивида и общества, если он не осознан и не разрешён посредством психологии, вызывает у человека депрессии, формирует огромное количество комплексов и становится источником множества других психических расстройств. В 1909 г. Зигмунд Фрейд впервые посетил Америку. Ступив на американскую землю, Фрейд произнес знаменитую фразу: “Они и не подозревают, что я привез им чуму!”

Апофеоз русофобии – идеология «культурной революции». Замечательное исследование этого явления сделал Патрик Дж. Бьюкенен в своей работе «Смерть Запада». Очень советую почитать, кто не читал.

Каменщики Вавилона, хозяева Запада, владельцы денег, мировая элита тайных магических обществ – как их не назови – уже в двадцатых-тридцатых годах XX века на примере «эксперимента» в СССР обнаружили: даже если лишить человека всех прав и собственности, содержать его многие годы в обстановке абсолютного произвола и беззакония, тотального террора, внезапных арестов и расстрелов, он не становится безвольным рабом, но сохраняет и веру и человеческое достоинство. Причина – христианство, но самое главное – семья. Ибо любовь выше денег, сильнее насилия и смерти.

«Русские не то что не приняли новую власть – они ее ненавидели. Земля, вера, семья, иконы и само понятие о “матушке-России” значили для русских куда больше, нежели международная солидарность трудящихся. Новая власть обманывала сама себя. Русские нисколько не изменились после революции. Они подчинялись лишь потому, что неповиновение означало полночный стук в дверь и пулю в спину в подвалах Лубянки. Даже свергнутый царь вызывал у народа больше сочувствия, нежели большевики с их идеями.

Грамши [Антонио Грамши, – марксист, итальянский коммунист, которого в последнее время все чаще и чаще называют Крупнейшим марксистским стратегом двадцатого столетия] предположил, что причиной тому – христианские воззрения, “препятствующие” русским людям усвоить коммунистические идеалы. “Цивилизованный мир почти 2000 лет пребывал под игом христианства, – писал Грамши,- так что режим, основанный на иудео-христианских верованиях, нельзя уничтожить, не искоренив эти верования”. Следовательно, если христианство является щитом Запада, то, чтобы покорить Запад, марксисты должны сначала его дехристианизировать.»

«Первым из этих последователей Маркса был венгр Дьердь Лукач, агент Коминтерна, автор книги “История и классовое сознание”, которая поставила его в один ряд с Марксом. “Я считал революционное уничтожение общества единственно возможным и верным способом действий, – писал Лукач. – Всемирное изменение человеческих ценностей не могло произойти без уничтожения ценностей прежнего мира и без создания новых, революционных ценностей”.Как заместитель народного комиссара по культуре в правительстве Белы Куна Лукач на практике применял свои “демонические” воззрения, и его методы впоследствии получили прозвище “культурный терроризм”.

Частично этот “терроризм” заключался во введении в школьную программу радикального курса сексуального воспитания. Детей учили свободной любви и сексуальной вседозволенности, внушали им мысли об отмирании прежних норм поведения и института моногамной семьи как такового, а также о “незаконности” религии, лишающей человека всех чувственных удовольствий. Причем к неповиновению “сексуальным предрассудкам” того времени призывали как мальчиков, так и девочек, как юношей, так и девушек.

Предложение Лукача о пропаганде “распущенности” среди женщин и детей было направлено на уничтожение семьи – основы западной и христианской культур. Через пятьдесят лет после того, как Лукач бежал из Венгрии, его идеи были с восторгом подхвачены бэби-буммерами эпохи сексуальной революции.» Патрик Дж. Бьюкенен, «Смерть Запада».

По существу идеология культурной революции есть соединение марксизма с фрейдизмом. Как показал опыт Советской России, одного Маркса, чтобы сделать человека рабом, оказалось недостаточно. К марксизму добавили фрейдизм. Вот эта пропаганда противоестественного разврата и содомии – один из важнейших компонентов культурной революции в действии. Как говорит о. Андрей Ткачёв, признание нормальными и допустимыми столь заведомо противоестественные, даже на уровне инстинктов, и богомерзкие извращения производит в душе человека действие, сравнимое со взрывом атомной бомбы в Хиросиме.

Постмодерн соединил и воплотил в себе дух и сущность современной европейской философии, психологии и идеологии «культурной революции».

«Когда простейшие формы мышления и чувствований удовлетворяют человека, он не только не может стремиться к более высоким, но даже не подозревает об их существовании.» Вл. Шмаков. Именно такова цель идеологов постмодернизма. И «культурной революции».

“Прибывши в Назарет Господь не встретил там веры. Видимая простота Его помешала назареянам прозреть невидимую славу и божество. Не то же ли бывает и с христианином? Христианские догматы на вид очень просты, но для ума, входящего внутрь их, они представляют всеобъемлющую стройную в себе систему, которой не порождал и породить не может ни один тварный ум. Гордоумие, бросив беглый взгляд на простоту евангельскую, отвращается от нее и начинает само себе строить здание ведения, как ему кажется, громаднейшее, с которого открываются, будто бы, виды широкие. На деле же выходит то, что здание громоздится из карт, а кругозор составляют миражи, призраки разгоряченного воображения. Но ему хоть не говори. Всякого, хотящего разуверить такого, он и братия его готовы своими критическими нападками тотчас свергнуть с горы в пропасть, но истина всегда проходит невредимою среди их и идет к другим душам, способным принять ее”.

Свт. Феофан Затворник (1 Кор. 4, 5–8; Мф. 13, 44–54).